Previous Entry Share Next Entry
О. Петр Мысловский. Источники.
Гааз, архивы
lubelia wrote in la_garde_1826
В первую очередь – опубликованы многие письма о. Петра. Это письма к женам декабристов – к Рылеевой, которой он помогал, к Наталье Дмитриевне Фонвизиной, которую он поддерживал в решении последовать за мужем в Сибирь, к жене и матери Якушкина (Анастасия Якушкина по ряду причин за мужем не поехала – и о. Петр принимал плотное участие в обсуждении всего этого сюжета, помогал ей в ходатайствах о том, чтоб ее отпустили к мужу и т.д.). Это письмо самим декабристам в Читинский завод. Это письма к Якушкину – они переписывались до самой смерти Мысловского.
В письмах он многословен, сентиментален, иногда даже и смешон. Но везде, где нужно высказать твердую христианскую позицию - он ее высказывает совершенно бескомпромиссно – иногда вопреки даже и официальной церковной позиции (например, женам государственных преступников развод, как известно, разрешен – но с точки зрения о. Петра это невозможно).
Письма опубликованы, вот ссылка на них, я в подборке даю несколько характерных цитат (потому что читать его полностью, все-таки тяжеловато – там много риторики):
http://feb-web.ru/feb/rosarc/rac/rac-095-.htm

Под катом отрывки из воспоминаний И.Д. Якушкина, С. Трубецкого, Е. Оболенского, Михаила и Николая Бестужевых, А. Розена, Н. Лорера, П. Беляева, Н. Басаргина, А. Пождио, писем М. Лунина, Корниловича и самого о. Петра.

Михаил Бестужев. Азбука.
[Видимо, этот отрывок относится к о. Стахию (Колосову)]
Мне было невыносимо грустно, до боли тяжело на душе с той минуты, как посетил меня смиренный пастырь душ, этот седовласый священник, это смешное, жалкое орудие деспотизма...
…В одну из таких минут отворяются двери моей тюрьмы. Лучи ясного зимнего солнца ярко упали на седовласого старика в священническом облачении, на лице которого я увидел ,кротость и смирение. Спокойно, даже радостно, я пошел к нему навстречу - принять благословение, и, принимая его, мне казалось, что я уже переступил порог вечности, что я уже не во власти этого мира и мысленно уже уносился в небо!
Он сел на стул подле стола, указывая место на кровати. Я не понял его жеста и стоял перед ним на коленях, готовый принести чистосердечное покаяние на исповеди, перед смертью.
- Ну, любезный сын мой, - проговорил он дрожащим от волнения голосом, вынимая из-под рясы бумагу и карандаш, - при допросах ты не хотел ничего говорить; я открываю тебе путь к сердцу милосердного царя. Этот путь есть чистосердечное признание...
С высоты неба я снова упал в грязь житейских дрязг...
В служителе алтаря я должен был признать не посредника между земною и небесною жизнию, не путеводителя, на руку которого опираясь, я надеялся твердо переступить порог вечности, но презренное орудие деспотизма, сыщика в рясе! Я не помню, не могу отдать верного отчета, что сталось со мною. Я поднялся с колен и с презрением сказал:
- Постыдитесь, святой отец! что вы, несмотря на ваши седые волосы, вы, служитель христовой истины, решились принять на себя обязанность презренного шпиона?
- Я сожалею о тебе, - отвечал он в смущении и вышел.


П. П. Беляев.
[Видимо, тут тоже еще о. Стахий]
"В каземат приходил крепостной священник увещевать нас ничего не скрывать при допросах. Увещевания его не имели тогда на нас большого влияния, и так как мы были виновны только в военном возмущении за ненарушимость присяги, а других политических преступлений за нами не было, то мы и дали друг другу слово ничего кроме присяги не говорить при дальнейших допросах, не признаваться ни в своих свободных стремлениях, ни в намерении способствовать перевороту, ставши орудиями тайного общества.
Пушечные выстрелы возвестили нам о торжестве на Иордане. Из нашего окна, выходившего на Неву, мы посматривали на проезжавших по реке и набережной.


Записки И.Д. Якушкина


…В тот же день вечером неожиданно распахнулись двери, и ко мне вошел еще более рослый, чем
Стахий, протопоп Казанского собора П. Н. Мысловский. Приемы его были совсем другие: он бросился ко мне на шею, обнял меня с нежностью и просил, чтобы я переносил свое положение с терпением и чтобы я помнил, как страдали апостолы и первые отцы церкви.
- Батюшка,- спросил я его,- вы пришли ко мне по поручению правительства?
Это его несколько озадачило.
- Конечно, без позволения правительства я не мог бы посетить вас,- отвечал он,- но в вашем положении вы бы, вероятно, обрадовались, ежели каким-нибудь образом забежала к вам даже собака, и потому я полагал, что мое посещение не может быть излишним.
- Конечно, в моем положении посещение человека, который бы пришел ко мне побеседовать, могло быть для меня очень приятно; но вы священник, и поэтому я почитаю своею обязанностью на первый раз нашего знакомства объясниться с вами откровенно. Как священник, вы не можете доставить мне никакого утешенья, тогда как для некоторых из моих товарищей посещения ваши могут быть очень утешительны, и вы можете облегчить их положение.
- Мне нет дела,- отвечал Мысловский,- какой вы веры; я знаю только, что вы страдаете, и очень буду счастлив, ежели мои посещения не как священника, а как человека могут быть для вас хоть сколько- нибудь приятны.
После такого объяснения я подал ему руку и поблагодарил его.
Он являлся ко мне потом всякий день, и в наших разговорах не было и речи о религии . Вел себя он со мной просто и без малейших фраз...
…Пройдя пешком от Казанского собора до крепости и обойдя много казематов, он ел с большим аппетитом ломоть решетного хлеба, запивая его славной невской водой, которую впоследствии мы называли нашим шампанским.…
…Петр Николаевич Мысловский, наш духовник, посещал меня почти ежедневно с таким же участием, как и прежде. Он мне признался, что, зная строгий надзор в равелине, ему там бывало не совсем ловко, но что в самой крепости он был, как дома….
….В это время Мысловский по прежнему посещал маня ежедневно; мы с ним очень сблизились; он мне приносил письма от моих.
Подосланный правительством, он совершенно перешел на нашу сторону.
Сначала я решительно не хотел читать принесенных им писем, опасаясь, чтобы из этого не вышло беды для него; но он ужасно этим обиделся и сказал мне, что он никогда не сочтет преступлением служить ближнему, который находится в таком положении, как я. Во всех этих случаях он действовал так ловко и решительно, что я, наконец, за него успокоился и через него переписывался с своими.
Бывши в раздумье, назвать мне или нет известных мне членов Тайного общества, я попросил совета у Мысловского. Можно было подумать, что он только и ждал этого вопроса. Он отвечал мне и даже несколько торжественно, что я веду себя не совсем благородно, и, тогда как все признались, я моим упорством могу только замедлить ход дела в комитете. На что я мог ему ответить только: "Так и вы, батюшка, тоже против меня; я этого не ожидал от вас". При этих словах он бросился меня обнимать и сказал: "Любезный друг, поступайте по совести и как Бог вам внушит".
…Мысловский по прежнему навещал меня, но никогда не заводил со мной религиозного разговора. Однажды мне случилось сказать ему почему-то, что правительство наше не требует ни от кого православного исповедания. Мысловский отвечал, что правительство действительно "ничего не требует, но что многих людей, которые были крещены в православной вере и которые оказались впоследствии неправославными, ссылали в Соловки или другие монастыри на заключение.
Этими словами Мысловский отворил мне еще один выход к соблазну. Я начал рассуждать очень основательно, что ежели правительство требует от православных, чтобы они всегда оставались православными, то, следовательно, оно требует только одного соблюдения обрядов.
На шестой неделе поста я прямо сказал Мысловскому, что желаю исповедаться и причаститься. "Любезный друг,- отвечал он мне,- я сам хотел давно предложить вам это, но, зная вас, никак не смел".
Было положено, что он придет ко мне в вербное воскресенье с дарами, и в самом деле в этот день он явился ко мне в эпитрахили. Он хотел было начать формальностью, но я прямо сказал, что он знает мое мнение на этот счет. После этого он только спросил у меня, верю ли я Богу. Я отвечал утвердительно. Он пробормотал про себя какую-то молитву и причастил меня.
Впоследствии я узнал, что этот день был для казанского протопопа днем великого торжества. В моем каземате он вел себя как самый простой, очень неглупый и весьма добрый человек, но затовне стен крепости он вел свои дела не совсем для себя безвыгодно. Он не мог удержаться от искушения и рассказал всем, что он обратил в христианство самого упорного безбожника….
…Я узнал от Мысловского, что в эту ночь вынесли из равелина несчастного Булатова полоумного и полуживого…
… Наконец, вечером он взошел ко мне с сосудом в руках. Я бросился к нему и спросил, правда ли, что была смертная казнь. Он хотел было отвечать мне шуткою, но я сказал, что теперь не время шутить. Тогда он сел на стул, судорожно сжал сосуд зубами и зарыдал. Он рассказал мне все печальное происшествие...
…Ночью пришел к ним священник Мысловский с дарами. Кроме Пестеля, который был лютеранин, все они причастились. Когда после экзекуции нас ввели в казематы, их вывели перед собор. Был второй час ночи. Бестужев насилу мог итти, и священник Мысловский вел его под руку…
…Протоиерей Мысловский отпустил образ Казанской Божьей Матери на молебствие с другим священником, а сам в то же время надел черную ризу и отслужил в Казанском соборе панихиду по пяти усопшим. Бибикова зашла помолиться в Казанский собор и удивилась, увидав Мысловского в черном облачении и услышав имена Сергея, Павла, Михаила, Кондратия ...

[Комментарий Свистунова по поводу записок Якушкина "В этом отрывке он сознается в своем неверии, между тем обнаруживается в его "Записках" живое участие, принимаемое в нем казанским протоиереем П. Н. Мысловским, навещавшим его в Петропавловской крепости. Потом пришлось мне упомянуть о близких его сношениях с протоиереем С. Я. Знаменским в Ялуторовске: и точно, питая нежные чувства к тому и к другому, можно безошибочно сказать, что и он пользовался их уважением и дружбой"]

Из письма Мысловского 1835 г к Якушкину (как видим, прошло 10 лет, они переписываются).
Не думаю, чтоб Вы когда-нибудь могли позабыть неделю Ваий 1826 года. Ах, этот день был днем нового в Вас человека. Поднесь и в ушах, и в сердце моем отдаются слова бедного, но, смею сказать, доброго грешника: “Отец мой, не согрешите вместе со мною, преднося чашу сию рабу неключимому”. — Помните ли Вы ответ, на это Христианское смирение сделанный: “Она для таких только грешников и разтворена. Смело погружайся, чадо веры, в неоцененную кровь Иисуса”. Незабвенный день и час! По всей правде, все Ангелы дружелюбно взирали на это торжество обновления. Не гневайтесь на меня, естли я оглянулся назад с этой точки зрения. От всего сердца желал бы я и себе, и Вам повторения столь ощутительных знамений благодати… Но воспоминание о прошедшем и не с столь важной стороны может приносить отраду сердце нашему. Припомните, друг мой, те горько-сладостные часы, которые мы с Вами проводили во дни оны. Самые простые и обыкновенные вещи, олицетворяясь в воображении, погружаются в какую-то усыпительную чару. Ваша приверженность, Ваша, ежели позволите так объяснить, детская любовь ко мне, не могла не указывать мне прямого долга моего во всем его пространстве. Вас самих поставляю в свидетели, как любил я быть у Вас и слышать Вас даже за полнощь глубокую. Как теперь гляжу на тот скромный завтрак, который Вы каждый день для меня приготовляли. Бог тому свидетель, как вкусна была трапеза сия, приправленная доверенностию страдальца. А шампанское, которым запивал я жирные яства? О, после того не случалось мне пить ничего подобного и лучшего.

Из письма 1837 года
Припомните, сын мой, те райские часы, которые мы с Вами проводили во взаимной беседе о высоких истинах Веры. Ах, они незабвенны для меня и я желал бы, чтоб они равномерно не выходили из Вашей памяти и сердца. Припомните самые простые и обыкновенные разговоры наши, которые нередко продолжались за нощь глубокую. И после этого говорите Вы: чем Вы приобрели право? — Оно свято и бесконечно, как и самая вечность. — Ваши нещастия пригодились и для меня, потому что, бывши Вашим, как сами же Вы говаривали, приходским священником, я истинно успел изучить всю аналогию сердца человеческого. Я видел на самом деле, что нещастные крепче между собой соединяются, чем близнецы в утробе матери. И мне остается только благодарить Бога, во-первых, что я имел случай и возможность — прилагать частно елей и обвязания на раны страждущих; во-вторых, творя волю Цареву, я нисколько не изменил прямой моей должности, проходя, как следует, и частную на меня возложенную обязанность. Это Вам известно более, нежели кому другому. О, мой друг и сын, как же мне забыть или разлюбить Вас? Это еще не все: мои отношения к Вам не ограничиваются землею: думаю, мы встретимся и на всемирной перекличке пред взорами Милосердного Спасителя.

Из письма 1838 года
Чугунное распятие, пред которым Вы коленопреклоняетесь и которое напоминает Вам о Единственном в мире Праведнике, не могло не возбудить и в моем сердце самых сладких воспоминаний. Но благоговеющая мысль моя преимущественно остановилась на тех минутах, в которые человек-грешник (а где и кто отыщет человека-праведника), милосердием Иисуса преображался в Ангела света. Как теперь вижу и слышу: “Отец мой. Преднося мне бесценные сии тайны, размыслите, кому Вы их подносите. Не погубите себя в моем безумии и в тяжких грехах”. — Да буду я забвен пред Богом, ежели позволю себе забыть это происшествие благодатного Царства во мрак души и во мрак скорбной обители. Друг мой, подобные минуты не могут часто повторяться.


Записки Н. И. Лорера

…Постом, в один день, совершенно неожиданно вошел ко мне священник Павел Николаевич Мысловский, высокого роста, дородный, с лицом добрым и приветливым. "Не думайте, - сказал он мне, - что я агент правительства... Мне нет дела до ваших политических убеждений... Я считаю вас всех моими духовными детьми... Со многими из ваших товарищей я познакомился, сумел снискать их любовь и приобщил их святых тайн. Пришел и с вами познакомиться", - и с этим словом протянул мне руку... С первого шага он очень мне понравился, и я с душевным удовольствием отвечал ему рукопожатием. Это был протоиерей Казанского собора Мысловский. Он сделался впоследствии утешителем, ангелом-хранителем наших матерей, сестер и детей, сообщая им известия о нас. Никогда не говорил он со мною о политических делах, но постоянно утешал надеждою на лучшую будущность и ободрял слабеющий дух мой. Я храню до сих пор глубокое уважение к этому почтенному служителю алтаря…
…Наступил, наконец, и светлый праздник. Признаюсь, что я потерял счет дням и неделям, может быть, и не вспомнил бы этого великого дня, ежели б в ночь заутрени ко мне не вошел сторож и не предупредил меня, предлагая заткнуть уши, ибо надо мной сейчас будут палить из пушек, как всегда во время великой заутрени. И действительно, вскоре раздался над головой потрясающий гром, и пламя осветило мою мрачную келью... Я упал на колени и горячо молился. Из гроба я пел мысленно "Воскресение". Окошечко мое разлетелось вдребезги, и только холод, меня охвативший, привел меня к действительности...
…Как я уже сказал, вечером ко мне вошел в каземат наш священник П<етр> Николаевич, бледный, расстроенный, ноги его дрожали, и он упал на стул, при виде меня залился слезами, и само собой разумеется, что я с ним плакал... Петр Николаевич рассказывал, что когда под несчастными отняли скамейки, он упал ниц, прокричав им: "Прощаю и разрешаю". И более ничего не мог видеть, потому что очнулся тогда уже, когда его уводили. Говорят, что когда сорвался Пестель, Муравьев-Апостол, Рылеев, то Чернышев, подскакав, приказал подать другие веревки и вешать вторично... Говорят также, что Бенкендорф, чтоб не видеть этого зрелища, лежал ничком на шее своей лошади...
…На другой день пришел ко мне наш священник Петр Николаевич, чтоб сообщить мне, что ночью будет отправка, но не знает каких. Он сказал мне также, что жена Якушкина в большом горе и просила его зайти к ее мужу, утешить его и узнать наверное, объявлено ли ему отправление и может ли она с ним проститься. Но Петр Николаевич видел Якушкина в лихорадке, а потому думает, что ссылка его отсрочена. При нашем разговоре с священником я заметил, что у него Анна на шее, и, не видав прежде сего ордена, я догадался, что он получил ее за исполнение своих обязанностей при нас в крепости, и поздравил его с монаршею милостью, но он глубоко вздохнул и просил не поздравлять.
Тут я простился с этим почтенным человеком, мы обнялись, он меня благословил и, растроганный, вышел от меня. Я видел, как он отчаливал от берега, направляясь на Дворцовую набережную, стоя и держа шляпу в руке, молился за нас. Это было мое последнее свидание с ним в этом мире.


Записки А. Е. Розена

…По временам по особенному желанию арестантов навещали нас служители церкви: православных - казанский протоиерей Петр Ник<олаевич> Мысловский, протестантов и лютеран - Анненской церкви пастор Рейнбот. Оба отличнейшие витии с благообразною наружностью; беседа их была умна, назидательна и занимательна, иногда отклонялась она от предмета духовного и переходила к политическому. Представляя гибельные последствия от либеральных идей и от насильственных переворотов, они, как везде было тогда принято, ссылались на Францию, припоминая все совершившиеся там ужасы в конце прошедшего столетия, и выводили, что она, после многих искушений и страданий, опять прибегла поневоле к королю и довольствуется Людовиком XVIII. Так, но они забывали, что Франция стала счастливее и богаче, нежели как была прежде, и что народ приобрел права, коих прежде не имел. Вероятно, имели они причину выпустить из виду примеры Швейцарии, Голландии, Англии, Америки, имевших гораздо прежде Франции свои перевороты, борьбы политические и религиозные, после коих обитатели этих стран созрели к быту лучшему. Без сомнения, гораздо счастливее были бы те народы, которые, не прибегая к насильственным мерам, к возмущениям и восстаниям, имели бы правителей, совестливо старающихся не о собственной своей власти или славе, но об истинном благе народа. Это благо не может продолжительно существовать без права, без закона, одинаково равного для всех, избавляющего всех от причуд самых умных и великодушных правителей…
…В 12-м нумере Кронверкской куртины заключен был накануне казни Сергей Иванович Муравьев-Апостол 2-й. Его пламенная душа, его крепкая и чистейшая вера еще задолго до роковой минуты внушали протоиерею П. Н. Мысловскому такое глубокое почитание, что он часто и многим повторял: "Когда вступаю в каземат Сергея Ивановича, то мною овладевает такое же чувство благоговейное, как при вшествии в алтарь пред божественною службою". Так чисты были его помышления, так сердце его исполнено было любви к спасителю и к ближнему…
…Очевидцы последних часов жизни Павла Ивановича Пестеля, Кондратия Федоровича Рылеева, Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, Михаила Павловича Бестужева-Рюмина, Петра Григорьевича Каховского были протоиерей П. Н. Мысловский, плац-майор Е. М. Подушкин, плац-адъютант Николаев, фейерверкер Соколов и несколько солдат в крепости, а на месте казни находились, кроме названных: петербургский плац-майор А. А. Болдырев, городской полицмейстер гвардейского Генерального штаба штабс-капитан В. Д. Вольховский и еще несколько солдат…
…На пути Сергей Иванович Муравьев-Апостол не переставал утешать и ободрять своего юного друга Михаила Бестужева-Рюмина и раз обернулся к духовному отцу П. Н. Мысловскому и сказал ему, что он очень сожалеет, что на его долю досталось сопровождать их на казнь как разбойников: на это замечание священнослужитель ответил ему утешительными словами Иисуса Христа на кресте к сораспятому с ним разбойнику…


Н. Р. Цебриков.

..В два часа ночи в последний раз прозвенели цепи. Пятерых Мучеников повели вешать в ров Кронверкской куртины. Сергей Муравьев-Апостол дорогою сказал громко провожавшему священнику, что вы ведете пять разбойников на Голгофу - и "которые,- отвечал священник,- будут одесную Отца.»


С. П. Трубецкой.

Чрез несколько после сего пришел ко мне священник. Он уже раз был у меня и, как мне казалось, хотел ко мне подладиться, но не довольно ловко, и я остался в сомнении относительно его мыслей и намерений. Теперь, казалось мне, представился случай узнать и те, и другие, и то, прямо ли он действует или хитрит? Для этого я ему рассказал о вопросе касательно лица императора и о моем на него ответе. По впечатлению, которое это на него сделало, я заключил, что он человек с хорошими чувствами. Он просил меня, чтоб я всякую ложь отвергал решительно. Потом он спросил меня, не хочу ли я принять исповедь, и на согласие мое сказал, что будет ко мне для принятия ее. Я, однако ж, ожидал его несколько недель, и он пришел уже только тогда, когда я перестал его ждать. С искренним чувством моего недостоинства приступил я к причащению крови и тела христовых, и чистая радость овладела в эту минуту душою моею, и упование на милость божию твердо вкоренилось в сердце моем. Исповедь моя, кажется, привязала ко мне священника, он меня полюбил и с этой поры довольно часто меня навещал. Он убедился, что все то, что он слышал про меня, была ложь и что я мог ошибаться на пути добра, но зла никогда на уме не имел и что находили нужным приписать мне злые умыслы для того, чтоб оправдать ту степень приговора, которому намерены были меня подвергнуть.
[Дальше следует история про то, как к нему приходил Бенкендорф для личной беседы (о том не замешан ли Сперанский) и пассаж, из которого видно, что Трубецкой обсуждает этот эпизод с Мысловским (и тот в курсе, когда, куда, кого возят на допросы]
Этот разговор я рассказал после исповеди священнику, который в свою очередь рассказал мне, что 29 или 30 марта возили полковника Батенькова во дворец. Долго думав о том, кто бы мог сказать такую вещь императору, он, наконец, уверял меня, что это не из крепости вынесено, но что, наверное, кто сказал, тот вне крепости. Тогда я подумал, что это должен быть ген. Сергей Шипов, к которому теперь должно обратиться.
…Между тем в нашу [комнату во время оглашении сентенции] вошли еще лица, мне совершенно неизвестные, но ни Рылеева, ни Пестеля не было.
Вдруг входит священник. Я к нему подошел, он меня отвел к окошку. Я его спросил, что это все значит? Он отвечал, что будут нам читать приговор и что мы осуждены в работу. Я изъявил ему удивление, что не вижу Рылеева, Пестеля и других, кроме Оболенского. Он сказал: "Не пугайтесь того, что я вам скажу. Они будут приговорены к смертной казни, и даже их поведут, но они будут помилованы. Я хотел вас предупредить".
Меня обступили, хотели знать, что сказал ушедший священник…
…Мы заметили столбы на валу одного бастиона кронверка. Это была виселица, но которая не имела еще перекладины; и в нашем отделении казни товарищей мы видеть не могли, ибо прежде вошли в крепость. Народу было немного. Уже в своем номере я узнал от соседа своего, что наших товарищей повесили, о чем он узнал от прислуживавшего унтер-офицера. Я верить не хотела но пришедший священник подтвердил эту весть. Рассказывал о их смерти, которая его тронула до глубины души. Он и теперь и после не мог говорить о них без глубокого умиления, особенно о Рылееве, Муравьеве и Пестеле. Последний просил его благословения, хотя и был другого исповедания. У двух первых оборвались веревки, и Чернышев закричал, чтоб скорее повторили над ними казнь. Священник сказал мне, что он ежеминутно ожидал гонца о помиловании и, к крайнему своему удивлению, тщетно.
Мысль о казни товарищей заставила меня забыть свое положение; я ни о чем ином не мог думать.
…отец Петр был, видимо, неприязненно настроен против арестованных, но когда в течение Великого поста он от большей части из них принял исповедь, расположение его совершенно изменилось, он сделался их другом и вел себя в отношении всех, которые принимали его с благорасположением, как истинный служитель алтаря, исполненный христианского милосердия.


Николай Бестужев. Воспоминания о Рылееве.

Что мне теперь прибавить? С этой минуты я не видал его [Рылеева] более. Я узнал о нем от священника, уже после казни; узнал, с каким мужеством и смирением принял он двукратную смерть от руки палача. - "Положите мне руку на сердце и посмотрите скорее ли оно бьется", - сказал он священнику. Они все пятеро поцеловались, оборотились так, чтоб можно было пожать им связанным друг другу руки, и приговор был исполнен. По неловкости палача, Рылеев, Каховский и Муравьев должны были вытерпеть эту казнь в другой раз, и Рылеев с таким же равнодушием, как прежде, сказал: "Им мало нашей казни - им надобно еще тиранство".

А. Муравьев. Мой журнал.
Священнику было поручено приносить утешение религии и особенно вызывать на признание. Когда он познакомился с нами ближе, он нам поведал о заблуждении, в которое был введен на наш счет. Кровавая развязка, закончившая наш процесс, его поразила и вызвала с его стороны живейшее негодование.


А. Поджио. Записки.

…Едва успели мы обняться и передать друг другу наши догадочные заключения, как растворилась противоположная дверь, и взошел в нам со спокойным видом священник Божанов. Протяну, принося им утешение в вере, он сказал: "Господа, вам будет читаться приговор, но будьте покойны, государь не хочет смертной казни, сердце царево в руце Божьей!". После этих слов он поспешно удалился, имея, вероятно, передать поручение и в другие комнаты, где также были собраны члены общества по категориям, как мы узнали это впоследствии. Нельзя не смутиться при мысли, что, забыв святость сана священника, его же употребили быть вестником такой гнусной лжи, как впоследствии оказалось при казни пятерых.


М. Лунин.
Письмо к М. Н. Волконской, не ранее мая 1843.
"Разумнее всего избегать всякого общения с этими господами, которые не что иное, как переодетые жандармы. Вы знаете роль, которую они сыграли в нашем процессе. Надо все прощать, но ничего не забывать."
"Разбор донесения тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году".
"Врачу поручено было удостоверяться, сколько заключенный мог вынести еще телесных страданий. Священник тревожил его дух, дабы исторгнуть и огласить исповедь."


М.А.Фонвизин, "Дневник 1826 года", запись за 9 мая 1826:

Вчера был у меня почтенный наш священник, и посещение его было как упрек моей совести, что по сие время не последовал совету моего друга Натальи - не покаялся в моих грехах и не приобщился Христовых тайн. Едва священник от меня вышел, я почувствовал сильное желание исполнить священный долг и тот же час написал письмо к коменданту, прося его на сие позволение. Завтра начну говеть. прилежно читать слово божие, ежели. мне дадут книгу Нового завета, о чем я также просил . Как бы я был счастлив, ежели бы почтенный священник посетил меня в продолжение недели, и я мог воспользоваться его духовною беседою.

С. Ф. Уваров. Дневник.
[Пересказывает рассказы Нарышкиных]
Я осведомлялся у него [М. М. Нарышкина] о действиях духовенства. Он имел дело только с порядочными священниками. Он даже подружился с некоторыми из них. Тот, что увещевал его в тюрьме, убеждал его ничего не бояться, а советоваться только со своей совестью и не выдавать своих товарищей. Тот, кто присутствовал при казни, пришел в слезах рассказать об этом заключенным …

"Рассказ квартального надзирателя о казни"
Пошли мы. Приходим в крепость, явились к плац-майору Подушкину, говорим: "Честь имеем явиться, присланы от господина обер-полицмейстера в ваше распоряжение". - "Хорошо, - говорит, - господа, подождите…" Через несколько времени приходит священник Петр Николаевич Мысловский, протопоп Казанского собора. Тут только мы узнали, в чем дело, что ночью назначена казнь…
Подошел он к нам, а на нас напал такой страх, хуже, чем у Княжнина. Дело-то было не шуточное. Сидим все мы такие бледные, дрожим. На кого ни взглянешь, просто лица нет ни на ком, на себя посмотришь в зеркало - то же самое. Точно нас самих к смерти приговорили. Страшно. Ночь-то, я тебе говорю, прелесть какая. А после того, как узнал я, что казнить будут, взглянешь на эту ночь, и еще тошнее станет на душе… Просто плакать хочется.
Так прошло несколько часов. Вышел от осужденных Мысловский. Он был очень расстроен, плакал. Бестужев, Муравьев и Рылеев исповедовались и много с ним говорили, раскаялись.
К Пестелю приходил пастор. Мысловский хотел и его напутствовать, но он отказался, а Каховский исполнил христианский долг как бы по принуждению. Не хотел чистосердечно раскаяться. А эти трое исполнили как следует христианскую обязанность, в особенности Рылеев. Он заставил плакать священника и отдал ему для жены и дочери медальон и крест…



Продолжение в следующем посте.

?

Log in

No account? Create an account