Natalie (odna_zmeia) wrote in la_garde_1826,
Natalie
odna_zmeia
la_garde_1826

П.В. Ильин. Тактика поведения на следствии. Часть 3.

Наиболее показательный случай использования подследственным тактики полного отрицания (в сопровождении доказательств «откровенности»), равно как и приемов «выгораживания» со стороны основных свидетелей, представляет ход разыскания по делу А.С. Грибоедова.
Первое показание об участии Грибоедова в тайном обществе следствие получило 23 декабря 1825 г. от С.П. Трубецкого: «Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове; он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена; это я узнал в нынешний мой приезд сюда». К.Ф. Рылеев отвечал в ответ на запрос Комитета в своем первом показании о Грибоедове: «Грибоедова я не принимал в общество; я испытывал его, но нашед, что он не верит возможности преобразовать правительство, оставил его в покое. Если же он принадлежит к обществу, то мог его принять князь Одоевский. или кто-либо на юге, когда он там был».
26 декабря, после показания Трубецкого о Грибоедове, Комитет немедленно принимает решение об аресте и привлечении к следствию, несмотря на отрицание Рылеева. 11 февраля нового подследственного доставили в Петербург. После допроса Грибоедова, который состоялся, вероятнее всего, в этот же день, Комитет решает расследовать вопрос об участии его в тайном обществе. Спрошенный 14 февраля ближайший товарищ Грибоедова А.И. Одоевский отрицал его участие в тайном обществе, однако в этот период следствия он не признавал и собственного участия в декабристской конспирации, что, как справедливо отметила Нечкина, лишает это свидетельство доказательной силы. Рылеев, вторично спрошенный о Грибоедове, утверждал, что «делал ему намеки о существовании общества, имеющего целью переменить образ правления в России», но «оставил его» в силу того, что Грибоедов «полагал Россию к тому еще не готовою». Рылеев показал также, что знал от Трубецкого о том, что на юге Грибоедова хотели принять в общество, но отступились по той же причине. Отрицая формальный прием Грибоедова, Рылеев счел необходимым специально отвергнуть предположение о конспиративных поручениях, которые он мог дать Грибоедову при его отъезде из Петербурга. Рылеев объяснял это достаточно путанно: «.он из намеков моих мог знать о существовании общества, но, не будучи принят мною совершенно, не имел права на доверенность Думы».
Между тем, безоговорочное свидетельство о членстве Грибоедова в тайном обществе было повторено Трубецким 8 января, когда у него затребовали сведения о предполагаемом тайном обществе в корпусе Ермолова. Трубецкой вновь утверждал, что Грибоедов был принят в «здешнее тайное общество» (Северное. — П.И.), подтвердив таким образом свое первое показание59. Наконец, Трубецкой еще раз подтвердил это в свидетельстве от 14 февраля, когда ему были предъявлены показания Рылеева, отрицавшего прием Грибоедова. Комитет запрашивал у Трубецкого подтверждение: точно ли Рылеев сообщал ему о приеме Грибоедова? Трубецкой отвечал: «Разговаривая с Рылеевым о предположении, не существует ли какое общество в Грузии, я также сообщил ему предположение, не принадлежит ли к оному Грибоедов. Рылеев отвечал мне на это, что нет, что он с Грибоедовым говорил, и сколько помню, то прибавил сии слова: „он наш", из коих я и заключил, что Грибоедов был принят Рылеевым. И тогда рассказал ему, что Грибоедов был в Киеве и что его там пробовали члены Южного общества, но он не поддался». Последнее Трубецкой слышал от Бестужева-Рюмина, «который имел намерение открыть Грибоедову существование их общества и принять его, но отложили оное, потому что не нашли в нем того образа мыслей, какого желали». На это, по словам Трубецкого, Рылеев ему ничего не отвечал, и автор показания остался «при мнении... что он принял Грибоедова».
25 февраля, отвечая на дополнительный запрос Комитета, Оболенский показал: «О принятии Грибоедова в члены общества я слышал от принявшего его Рылеева и более совершенно никаких подробностей принятия его не слыхал и не могу сказать, кто был свидетелем при приеме его». Оболенский привел и время принятия Грибоедова: «за месяц или два до отъезда его отсюда». Утверждая, что сам лично с Грибоедовым не встречался, он еще раз подтверждал справедливость своего первого показания. Обращает на себя внимание безоговорочность и уверенность свидетельства Оболенского.
Показание Рылеева, несмотря на отрицание им формальной принадлежности Грибоедова к тайному обществу, содержит свидетельство о незавершенном («несовершенном») приеме. Из него явствовало, что Грибоедов знал о существовании тайного общества, что началась процедура его приема. Это показание, конечно, является важнейшим для решения вопроса о принадлежности Грибоедова к декабристскому союзу. В первом своем свидетельстве о Грибоедове Рылеев допустил явное противоречие, отмеченное Нечкиной. С одной стороны, он утверждает, что сам не принимал Грибоедова вследствие его неверия в возможность преобразования России, с другой — сообщает о возможности приема Грибоедова кем-то другим — Одоевским или членами Южного общества. Следовательно, признавая возможность его приема, он подтверждал наличие у Грибоедова таких взглядов, которые позволяли его считать потенциальным товарищем по тайному обществу. Как справедливо отмечала Нечкина, столь противоречивое показание свидетельствует о желании Рылеева «устранить себя как свидетеля по данному вопросу».
В показаниях Рылеева нет отрицания факта разговоров о Грибоедове, состоявшихся между ним, Оболенским и Трубецким. Между тем, согласно уставным требованиям Северного общества, прием нового члена не мог состояться без согласия или уведомления руководящих членов-распорядителей. Передавая уставные требования тайного общества, А.А. Бестужев писал: «...для приема, заметив человека, член передает его имя принявшему [его], тот — выше, и, наконец, в Думе решают, стоит или нет такой-то приема — и тогда решение идет вниз. По настоящему должно бы спрашивать всех членов Думы — но решали это обыкновенно распорядители затем, что Дума редко сходилась».
Таковы показания, собранные следствием о приеме Грибоедова в Северное общество; теперь нужно обратиться к показаниям самого Грибоедова. Особым вопросом исследования М.В. Нечкиной стала позиция, занятая Грибоедовым на следствии. Наблюдения автора над «линией поведения» Грибоедова имеют большое методологическое значение, поскольку служат решению проблемы тактики защиты подследственных на данном процессе. По мнению историка, показания Грибоедова отличаются решительным и последовательным отрицанием любой степени членства или причастности к деятельности тайного общества, а также осведомленности о политических планах заговорщиков, с одновременной демонстрацией «полной и смелой» откровенности и искренности; «общий тон ответов» отличается категоричностью, показания не содержат «сомнений и колебаний».
Нечкина специально отмечает то обстоятельство, что первые показания Грибоедова, записанные Левашевым, «продуманны, — он сам пошел навстречу опасности, назвал имена знакомых декабристов, отметив литературный характер связи с ними, но сразу признался и в политических разговорах, подчеркнуто полагая, что в этом нет ничего особенного». Налицо весь арсенал средств, направленных на «снижение» значения обвиняющих свидетельств: признание связей с арестованными в качестве доказательства искренности, интерпретация отношений с ними как «литературных», упор на заурядность факта политических разговоров. Автор права в общей оценке содержания сделанных Грибоедовым показаний на первом допросе, но не точна в обстоятельствах и самой методике допроса: Грибоедова спрашивали о знакомстве с заговорщиками, о характере связей с ними, а Левашев записывал итог сделанных показаний.
Сопоставляя показания Грибоедова с имеющимися свидетельствами других источников, Нечкина пришла к обоснованному выводу: он «дал на следствии ряд заведомо ложных показаний, и дал их совершенно сознательно», его показания содержат прямые умолчания. Она привела некоторые наиболее яркие примеры таких показаний.
Важны и другие обстоятельства, формировавшие линию защиты Грибоедова и других подследственных, находившихся в Главном штабе и в других местах ареста, не являющихся одиночным заключением68. Имеется целый ряд свидетельств о том, что непосредственно перед арестом или в условиях коллективного заключения подследственные договаривались о своей линии защиты. Так, арестованные флотские офицеры (В.А. Дивов и др.) согласовали свои показания, будучи уже под арестом. Об этом узнали следователи, и офицеров рассадили по одиночным камерам Петропавловской крепости.
Линия защиты Грибоедова на следственном процессе заслуживает особенно пристального внимания. По-видимому, это один из наиболее ярких и показательных примеров последовательного отрицания уличающих показаний — отрицания эффективного, результатом которого стало освобождение подследственного. В воспоминаниях Д.И. Завалишина содержится свидетельство, напрямую касающееся расследования дела Грибоедова, — о разговоре Р.В. Любимова с Грибоедовым. Согласно Завалишину, который выступает здесь как непосредственный очевидец, поскольку сам находился под арестом с обоими лицами, полковник Любимов, член Союза благоденствия, арестованный в связи с показаниями и содержавшийся под арестом вместе с Грибоедовым, наставлял последнего: «Вы знаете, что все, что вы ни напишете, до меня нисколько не касается, потому что у нас с вами не было по обществу никаких сношений. Поэтому я и могу давать вам советы совершенно беспристрастные. Я только желаю предостеречь вас... Я знаю из всех наших здешних разговоров, что действия относительно Комитета предполагаются различные, смотря по разным у всякого соображениям личным и политическим. Не по любопытству, а для вашей же пользы я желал бы знать, на какой системе вы остановились? Помните, что первые показания особенно важны».
Прочитав показания Грибоедова (очевидно, ответы на вопросные пункты Комитета, которые давались после допроса), Любимов оценил их содержание так: «Что вы это! Вы так запутаете и себя, и других. По-нашему, по-военному, не следует сдаваться при первой же атаке, которая, пожалуй, окажется еще и фальшивою; да если поведут и настоящую атаку, то все-таки надо уступать только то, чего удержать уже никак нельзя». Любимов призвал Грибоедова придерживаться выработанной «вековою практикою» тактики, суть которой залюча-лась в пословице «знать не знаю, ведать не ведаю». Характерно, что такой же в точности совет Грибоедову зафиксирован в других воспоминаниях — ближайшего друга Грибоедова А.А. Жандра, записанных Д.А. Смирновым.
Очевидно, какие-то разговоры и консультации с товарищами по заключению имели место, и они касались наиболее волнующего вопроса для арестованных — той линии поведения на допросах, которая являлась единственным доступным средством к освобождению. Именно совет придерживаться тактики полного отрицания, видимо, был наиболее распространенным.
Наконец, крайне любопытны заключительные слова Любимова, относящиеся к возможному раскрытию следствием ложности отрицания: «Положим, что вам докажут противное; да разве и для судей не натурально, что человек ищет спастись каким бы то ни было образом? Хуже от этого не будет, поверьте! А не найдут доказательств — вот вам и всем хлопотам конец!» Действительно, полное отрицание перекладывало инициативу в добывании уличающих свидетельств на самих следователей. Таким образом, обвиняемый получал возможность защищаться от показаний других, а не разъяснять собственные свидетельства. Сам Любимов заявлял, что он последовательно придерживался исповедуемой тактики: «.хорош бы я был, если бы сначала так-таки и бухнул признание. на первый случай лучше сказать: знать не знаю!». Так обосновывалась возможность тактики отрицания без крупных последствий для обвиняемого, если его отрицающие показания будут отвергнуты новыми доказательствами при расследовании. Расчет на то, что следствие не добудет необходимых доказательств, как выяснилось, был достаточно оправданным.
Вероятность того, что при расследовании не окажется достаточных доказательств для обвинения, была высока в случае малозначащих участников тайных обществ, связанных по конспиративным связям с одним или незначительным числом лиц, или в случае таких лиц, обнаружение причастности которых вело в дальнейшем к включению в область расследования новых, нежелательных для подследственных обстоятельств.
Мемуары Д.И. Завалишина — поздний источник, к тому же один из менее достоверных. Однако если разговор Грибоедова с Любимовым и выдуман мемуаристом, то не вызывает сомнения сам факт обмена мнениями на подобную тему между содержавшимися вместе арестованными. Сами условия совместного заключения в одном помещении, несомненно, значительным образом влияли на показания и линию поведению на следствии. Как отмечал Завалишин, в совместном пребывании под арестом многие из более опытных в делах следствия давали «полезные советы», которые охотно выслушивались. О том, как держать себя на допросах, как именно и в каких выражениях отвечать на самые опасные вопросы Комитета, какие обвинительные показания наиболее важны и используются следствием, — все это обсуждалось в беседах арестованных. Коллективное содержание под арестом (как, например, в Главном штабе) открывало большие возможности для такого рода информирования.
Далеко не случайными видятся содержательные совпадения между показаниями Грибоедова и запиской Ф.В. Булгарина к Я.И. Ростовцеву — любопытнейшим документом, сохранившимся среди бумаг последнего. Совпадение только по одному важнейшему пункту (в опасениях Грибоедова относительно вступления в литературное общество) кажется нам достаточно показательным. Очевидно, это был довод, обсуждавшийся на встречах друзей; результатом их стало, по-видимому, появление письма к Я.И. Ростовцеву, хорошему знакомому по литературным связям и Булгарина, и Грибоедова.
Советы Р.В. Любимова требуют развернутого комментария (переданные таким своеобразным автором, как Завалишин, они могут в целом считаться творчеством самого мемуариста, при этом содержательная их сторона не могла иметь другого источника, кроме разговоров между арестантами в Главном штабе). Рассмотрим их более подробно, уделяя особое внимание формулируемым в них отдельным элементам тактики защиты подследственных. Но, прежде всего, отметим как чрезвычайно характерное обстоятельство косвенно упоминаемый и как бы сам собой разумеющийся факт участия в тайном обществе («...у нас с вами не было по обществу никаких сношений» — иначе говоря, оба не были связаны между собой в рамках конспиративной активности, тем самым косвенно признается причастность обоих к конспиративным связям). Подтверждает это свидетельство и вывод о постоянных и активно ведущихся разговорах между арестованными о тактике поведения при допросах и линии, которой нужно придерживаться в показаниях. Советы Любимова затрагивали основу поведения на следствии: «систему» показаний, которую так или иначе вынужден был выстраивать каждый арестованный. Ведь главная цель для большинства подследственных, в особенности тех, кто содержался на гауптвахте Главного штаба, состояла в том, чтобы оправдаться. Совершенно справедливо то значение, которое придается первым показаниям. Они определяли линию обороны, которую первоначально занимал новый арестованный. От них зависело, о чем будут спрашивать его и свидетелей по его «делу» в дальнейшем, каково будет обвинение.
Советы Любимова содержат основополагающий элемент оправдательной тактики: не следует признаваться сразу, после первого сообщения обвиняющего показания, необходимо его отрицать, не давая при этом повода для обвинения в «запирательстве». Совет «уступать» только то, что удержать нельзя, говорит о том, что прямые свидетельства, подкрепленные конкретными фактами и принадлежащие основным обвиняемым, отрицать было сложно, поскольку они имели доказательную силу.
«Знать не знаю, ведать не ведаю» — клишированная формула, отражающая традиционный способ полного отрицания предъявленных обвинений, наиболее эффективный при отсутствии большого числа свидетелей и ненадежности основных обличающих показаний. Это правило первоначального отрицания уличающего свидетельства, которое, в случае если не будет подтверждено другими свидетелями, могло лишиться доказательной силы.
«Фальшивая атака» — этим весьма характерным термином названы в мемуарном рассказе, вероятнее всего, уговоры и угрозы следователей со ссылкой на уже имеющиеся улики (показания), в ситуациях, когда эти улики еще недостаточны или не ясны. Современные исследователи не склонны считать, что обвиняемых уличали выдуманными на следствии сфабрикованными показаниями. Упоминания об этом — по-видимому, прием публицистической интерпретации процесса в позднейших сочинениях осужденных по делу. Поэтому речь идет о средствах давления со стороны следствия, которые могли применяться, в частности, при устных допросах.
«Запутать себя и других» — означало сообщить в своих показаниях новые сведения, которые заставят других подследственных уступить позиции и расширят круг уличающей информации, а следовательно, ухудшат собственное положение автора показания, равно как и положение других подследственных.
Очень важно замечание М.В. Нечкиной, относящееся именно к конкретным приемам защиты: «...подследственные декабристы, не сговариваясь, находили близкие формулировки для своего оправдания». Этот факт говорит о наличии определенной, устойчивой «системы» оправдательных показаний, в основе которой, безусловно, лежала сложившаяся на протяжении длительного времени традиция поведения обвиняемых. Так, осужденный впоследствии по приговору суда А.О. Корнилович, состоявший, как установило следствие, в тайном обществе, первоначально отвечал на вопрос о принадлежности к организации отрицательно и показал сходно с Грибоедовым: «Нет, но иногда в разговорах случалось мне соглашаться. насчет злоупотреблений, бывающих от худого исполнения предполагаемых правительством мер». Это говорит об общих принципах защитного поведения, которых придерживались подследственные. Очевидно, сам подход был вполне результативен, но зависел от количества и содержания имеющихся показаний, ведь полное отрицание («запирательство») в случае конкретного обвинения вело к еще большим подозрениям со стороны следователей.
Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments